Альтер эго: что это означает?
Простыми словами «альтер эго» – это раздвоение личности. Обычно этим словосочетанием называют какие-то черты характера, которые в некоторых обстоятельствах прячутся от окружения. С одной стороны, психологи говорят о том, что в альтер эго нет ничего плохого, ведь двойник человека может проявлять исключительно положительные качества. Однако альтер эго может быть и отрицательной личностью.
Альтер эго: что это простыми словами?
Альтернативное эго. Например, существуют мужское и женское альтер эго. Рассмотрим оба варианта.
Существует еще один вид альтер эго – темное. Этому альтер аго присуще обычно вредные привычки, эгоизм, неприятный характер. Каждый человек способен это контролировать, просто используя, например, нецензурную брань в исключительных случаях. Но такое альтер эго не должно управлять жизнью человека.
Стоит отметить, что поиск своего «второго я» – это важный процесс, но не всегда он приносит в жизнь приятные перемены. Так, например, у человека могут наблюдаться симптомы раздвоения личности, а одним из осложнений такого состояния является шизофрения.
Когда стоит задуматься и идти к врачу?
Можно ли избавиться от альтер эго?
В каждом человеке есть что-то хорошее и плохое. Положительные качества люди часто демонстрируют, а негативные – скрывают. Однако альтер эго может нанести вред человеку. Во втором случае от альтер эго лучше избавиться. Как?
Альтер эго может проявиться у любого человека. Например, часто это происходит с артистом или писателем. Однако бывают ситуации, когда стоит переживать. Например, появление альтер эго может быть сигналом тревоги. Если ваш друг начинает вести себя странно, забывает какие-то события, хотя вел себя при этом странно, тогда обратите его внимание на случившееся.
Это может быть расстройство идентичности или по-другому расщепление личности. Такое часто происходит из-за сильных психических травм, долгого физического или морального насилия. Все это приводит к новому расстройству психики. Но такое случается редко.
Конкретные примеры людей с альтер эго
В художественной литературе существует несколько форм альтер эго героя. Это может быть скрытая или второстепенная личность, а, может, он и вовсе ведет тайную жизнь. Альтер эго часто встречается в комиксах и психологических триллерах. Например, в комиксах альтер эго является человек со сверхъестественными способностями. Брюс Уэйн – это Бэтмэн. Здесь альтер эго – Бэтмэн.
Альтер эго авторов произведений часто становится их герой в книге. Например, Джоан Роулинг при написании серии книг о Гарри Поттере описывала Гермиону как представление о самой себе.
Альтер проявляется еще в ситуации, когда писатель не использует свое имя при публикации, а прибегает к псевдониму.
Изучение альтер эго началось еще в 1999 году. Тогда его начали рассматривать доктора медицинских наук Марио Берта и Марио Саиз. Они опубликовали статью, в которой обсуждалось это явление. В ней шла речь о том, что альтер эго подразумевает потерю своей личности. Это может вызывать страх и даже безумие.
Что такое «АнтиЭго»(контрЭго)
Часто «гуру медитаций» разного розлива, спекулируют над понятиями «эго» и «антиэго». Конечно, по сути, эти понятие очень сложные. Мало кто понимает суть до конца. Большинство интернет-гуру, в этом разбираются как папуасы в реактивных двигателях, хотя очень красиво умеют скрывать это за терминологией.
Когда нам хочется фильм посмотреть или холодного сока попить, то фильм можно заменить умной книгой, а холодный сок обычной водой, но мы этого не делаем, а делаем как хочется. Это и есть стандартное проявление эго, и если бы мы отказались от просмотра фильма, через «не хочу» на книгу, то это проявление разума(антиэго).
Данные понятия можно рассматривать и по аналогии.
АнтиЭго проявляется в сущности человека, как социальная потребность. Человек социальное животное, т.е. нуждается в том, чтобы оказать услугу обществу. Проблема антиэго в том, что они явно слабее эго, но это естественная потребность человека.
з.ы. Понятие антиэго введено в ДШУ как основополагающий фактор при постановке Целей.
Если мы понимаем, что антиэго это естественная потребность, но слабая, и нуждающееся в поддержке, тогда мы получим ни больше ни меньше, духовный рост, в самом что ни на есть прямом смысле.
Управленец должен понимать, что у простого человека эгоизм давлеет над антиэгоизмом, это и есть один из признаков простоты человека. Когда мы выбираем руководителей(лидеров) непонимание этого балланеса может стать фатальным, т.е. управленец имеющий явное выраженное антиэго на порядок эффективнее, и как организатор, и как стратег.
*Мы иногда слышим оценочные суждения, что мол «такой-то хороший организатор». Важно понимать, что «качество организатора» это качество Тактика, а не Стратега.
Уважаемому Читателю пусть не покажется, что термин антиЭго(социальность), это выдуманное понятие. АнтиЭго, это тоже самое что контрЭго. На практике эгоизм мы видим каждый день,каждый час, достаточно понаблюдать за собой и своим окружением. АнтиЭго, хотя тоже, ежедневно наблюдаемое явление, но наблюдать контрЭго сложнее. Кстати, наше эго и мешает этому. Яркие примеры проявалегния антиЭго, это когда люди бросаются в воду спасать совершенно незнакомого человека, или вытаскивают незнакомого человека из горяшей машины, помогают незнакомым людям, рискую своей жизнью.
Альтер эго человека – что это означает в психологии
Альтер эго – в психологии это реальная или придуманная другая личность человека. Что значит слово? Понятие «альтер эго» означает «другой Я» (alter – другой, ego – я). Нередко человек дает своему альтер эго имя или псевдоним. Например, публичные личности часто выбирают образ, который показывают другим людям. Это их альтер эго. А в реальной жизни они наделены совершенно другими чертами и особенностями, привычками. Разберем подробнее, что такое альтер эго человека простыми словами.
Определение альтер эго
Альтер эго – это личность, которую субъект воспринимает как самого себя. Альтернативное Я может быть вымышленным, то есть человек выдумывает себе еще одну личность. В таком случае, как правило, другое Я похоже на Я-идеальное и Я-фантастическое в Я-концепции личности. Другое Я лишено тех качеств, которые человеку не нравятся в себе, и наделено теми качествами, которых человеку не хватает. К примеру, нерешительный человек может придумать себе альтернативную личность, которая отличается решительностью, открытостью. И он «включает» эту личность в тех ситуациях, когда нужно выступить на публике.
Второй тип альтер эго – реальный образ. Это реальный человек, в котором субъект видит самого себя. Обычно это близкий друг или подруга, про которого человек может сказать: «Это мое второе Я».
Зачатую именно в таком смысле понимают понятие «альтер эго». Однако в психологии существует еще один подход, согласно которому в альтер эго отражено все то, что человек вытесняет, отрицает, не принимает в себе. Автор теории – К.Г. Юнг. Такое проявление он навал тенью. Когда и где она проявит себя, неизвестно. К факторам-раздражителям можно отнести волнение, усталость, сильное эмоциональное потрясение, напряжение, алкогольное опьянение.
Интересно! Альтер-эго может быть любого пола и возраста. Это, как и внешние особенности, социальный статус и прочее может отличаться от первого Я.
Виды альтернативной личности
Альтер эго бывает любого типа и любой направленности. Мы рассмотрим три часто встречающихся альтер эго: женское, мужское и подростковое.
Женское
«Ведешь себя как баба». Такие слова может услышать мужчина в свой адрес, когда в нем просыпается женское альтер эго. Действительно, некоторые мужчины иногда проявляют черты, которые чаще приписывают женщинам: капризность, чрезмерная ранимость, истеричность, эмоциональность.
В отдельных случаях женское Я находит выход еще и на физическом уровне. Например, трансгендеры, понимая свою принадлежность к мужскому полу и ощущая себя мужчинами, переодеваются в женщин. Обычно это происходит в условиях какого-то клуба на сцене. Это не говорит о нетрадиционной сексуальной ориентации. Не все трансгендеры интересуются людьми того же гендера, что они и решаются на операцию по смене пола.
Еще такой пример вспомнился. Наверняка вы слышали что-то об артистке Верке Сердючке. Это женское альтер эго и сценический образ актера А.М. Данилко. Согласно публикациям в разных источниках, Андрей является противоположностью своей героини. Он тихий и скромный, любит уединение. Полагаю, что образ был придуман для того, чтобы побороть зажатость на сцене. Ведь получается, что зритель взаимодействует не с Андреем, а с Веркой. Значит, и бояться Андрею нечего. А Верка только «за» всего происходящего.
Мужское
У многих женщин есть мужское альтер-эго: «Соберись, тряпка», «Терпи, мужик», «Ты сможешь», «Будь сильной» и т.д. Как правило, к нему обращаются в трудных жизненных ситуациях, на работе (особенно если преобладает мужской коллектив). Для некоторых женщин мужское Я становится защитником. Если сказать просто и грубо, то женщина живет по принципу «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Как правило, это свойственно одиноким женщинам. Как только рядом с девушкой появляется достойный представитель сильной половины человечества, мужское Я в ней проявляется все реже.
Подростковое
Многие подростки придумывают себе альтернативные личности или видят себя в образах актеров и других кумиров. Это помогает решить ряд проблем, характерных для подросткового возраста: неуверенность в себе, комплексы, желание заслужить авторитет среди сверстников и другие. У многих подростков наблюдается такой феномен как «я на сцене», то есть молодой человек или девушка представляет, что он/она – главный герой фильма. Все, что его/ее окружает – декорации. В центре находятся переживания главного героя.
Плюсы и минусы
Преимущества альтер эго:
Некоторые люди за счет выдуманного образа достигают успеха в работе и в личной жизни.
Опасности (минусы) альтер эго:
Частое обращение к альтер эго можно рассматривать как признак непринятия себя, внутреннего конфликта. Если другое Я представлено как идеальное, то это указывает на проблемы с самовосприятием. Если другое Я представлено негативным образом, то это говорит о том, что человека не устраивает его жизнь, он часто подавляет и ущемляет себя.
Альтер эго есть у каждого человека, но встреча с другим Я или другими Я бывает неожиданной. Не стоит пугаться, если в какой-то момент вы сами себя не узнаете или начинаете разговаривать сами с собой, если замечаете, как меняется ваша мимика, поведение, речь и т.д. Все это нормально до тех пор, пока вы сохраняете целостность и не теряете связь с главной личностью – с самим собой. В противном случае потеря контроля над другими Я чревата развитием психологических проблем, в том числе диссоциативного расстройства личности. В общем, важно не заиграться.
Как создать альтернативный образ
Неважно, что вы задумали, – создать сценического персонажа или лирического героя, имидж или образ, вымышленное альтер эго или найти другое Я среди уже существующих образов, план будет общим. И вот из каких шагов он состоит:
Интересно! Другое Я может жить только в фантазиях человека. Например, перед сном человек улетает в тот мир, где он становится суперменом. Или, наоборот, он разрешает себе делать всякие нехорошие вещи, которые запрещает в реальности. Все это имеет общее значение – снятие психического напряжения. Наш мозг очень слабо видит разницу между реальностью и фантазиями, если мы максимально точно визуализируем мысли.
Как избавиться
Если вы создали второе Я осознанно или полуосознанно, то избавиться от него можно при помощи откровенной беседы. Представьте, что альтер эго сидит напротив вас. Поблагодарите его за то, что оно помогало вам в трудные периоды жизни. Объясните, что теперь вы справляетесь самостоятельно, и попросите альтер эго оставить вас. Или договоритесь, когда оно будет включаться (ограниченный набор ситуаций).
Если же вы понимаете, что не контролируете проявления своего альтер эго, например, темная сторона слишком часто проявляет себя: вы срываетесь на других людей, обижаете и оскорбляете их, или если вы слышите голоса, буквально ощущаете раздвоение личности, то это повод обратиться к психотерапевту.
Мой опыт
Мое альтер эго зовут Светлан. Да, меня Светлана, а его Светлан, это мужчина. Смелый, немного грубый и самовлюбленный тип, но чертовски харизматичный. А еще очень выносливый как в физическом, так и в психологическом плане. Но больше всего ценю его за сдержанность, рассудительность и смелость. Там, где Светлана закричит при виде какой-то букашки, Светлан с ноги откроет дверь в самую темную комнату и поведет остальных людей за собой. Кстати, при включении этого альтер эго происходят внешние изменения: меняется тон голоса и манера речи, жесты, походка, мимика. Все становится более резким.
Недавно я узнала, как выглядит Светлан. Ради шутки мы с подругой наложили на свои фото фильтры, превращающие лицо в мужской портрет. У нее, кстати, тоже есть такое альтер эго – Валера. После наложения фильтров мы пришли к общему мнению: ну наконец-то познакомились, а то столько лет вместе со своими альтер эго живем, и даже не знали, как они выглядят.
Когда Светлан просыпается? Как я уже говорила: тогда, когда нужно быть сильной. Когда я нахожусь рядом с мужем, он исчезает. С чего бы? Однако не могу сказать, что переключение между мужским и женским Я происходит само собой. Это требует усилий и контроля. Как мы знаем, во всем важен баланс.
Заключение
Альтер эго нужно человеку для того, чтобы поддерживать психическое равновесие и гармонию во внутреннем мире и в отношениях с внешним миром. Человеку проще сделать что-то, если он припишет это другой личности. Подобная практика способна не только временно помочь, но и избавить от глобальных проблем.
Например, если застенчивый, нерешительный человек придумает себе другое Я, которое мастерски рассказывает истории, легко заводит знакомства, находит общий язык с любым человеком, всегда оказывается в центре внимания, то скоро и сам человек станет таким. Чем чаще он «надевает» на себя эту маску, тем больше он вживается в роль.
Таким образом, если мы говорим о позитивном образе другого Я, то полностью вжиться в него не страшно, а вот если мы иногда «хулиганим» или даем волю эмоциям и примеряем на себя образы «плохишей», то с этим нужно быть осторожнее.
Элиас и контр-эго: личные воспоминания. Отрывок
Мы начинаем серию «Интеллектуальная биография» с воспоминаний о Норберте Элиасе. Гений непредсказуем, а история о нем читается как детектив о пастырской деятельности великого нечестивца.
Данная статья основана на личных воспоминаниях и материалах переписки автора с Норбертом Элиасом, оригиналы которых хранятся сейчас вместе с документами Элиаса в Немецком литературном архиве (Марбах-на-Неккаре, Германия). Это доработанная версия черновика, датированного 1996 годом, написанного для книги переводов воспоминаний голландских друзей Элиаса (Israëls, Komen and De Swaan, 1993) с дополнительными текстами его английских коллег, которая не была опубликована.
Норберт Элиас (1897–1990) стал международно-признанным классиком социологии только на закате своей долгой жизни. Будучи евреем, бежавшим из Германии в Англию, он смог получить надежную академическую позицию (в Университете Лестера) только в 57 лет. За исключением его magnum opus Über den Prozess der Zivilisation («О процессе цивилизации»), публикация которого в 1939 году осталась незамеченной, все его книги и большинство эссе были опубликованы после его официального выхода на пенсию. Предлагаемые в этой статье личные воспоминания относятся к последнему плодотворному периоду его жизни, когда он постепенно начал приобретать последователей в разных странах. Эти воспоминания касаются его слабостей — как тех, что вызывали симпатию, так и тех, что, напротив, мешали его растущей популярности.
I paused to watch the fly marks on a shelf
And found the great obstruction of myself.
Thom Gunn, 1965: 392
Наиболее показательный пример, который к тому же имел самые пагубные последствия, поскольку оказался помехой, затормозившей распространение и рецепцию его идей, — хотя именно это заботило его больше всего, — его постоянное блокирование любых попыток опубликовать английский перевод Über den Prozess der Zivilisation («О процессе цивилизации». Elias, 2000). Некоторые из нас время от времени размышляли о том, какими иными путями пошло бы развитие социологической науки в англоязычном мире в послевоенные годы, если бы перевод «О процессе цивилизации» был издан в течение нескольких лет после появления ее ближайшего современника — «Структуры социального действия» (1937) Толкотта Парсонса и получил бы столь же широкое признание. Даже опубликованный всего десять лет назад отличный британский учебник по социальной теории мог все еще открываться (вполне справедливо) главой под названием «Толкотт Парсонс: с чего все начиналось». В этом учебнике нет ни одной ссылки на Элиаса, что особенно иронично, учитывая посвящение ее автора «Всем моим друзьям в Лестере». Гегемония Парсонса в мировой социологии в послевоенные годы все еще напоминает о себе: несмотря на постоянную демонстрацию несостоятельности его функционалистской теории систем начиная с 1960-х годов, большинство позднейших школ социологической мысли никогда не отвергало откровенно неокантианские допущения, лежавшие в основе работ Парсонса (см. его автобиографическое эссе, 1970), как можно видеть по характеру построения понятий, до сих пор преобладающему в социологии, — они не процессуальны. «О процессе цивилизации», напротив, представляет собой парадигмальный пример теоретико-эмпирического исследования, основанного на более продуктивных и проясняющих «процессуальных» понятиях (process-concepts).
Опыт Эрика Даннинга с переводом «О процессе цивилизации» повторился, когда я совместно с Грейс Моррисси переводил «Что такое социология?» (1978). С самого начала меня раздражал режим работы Элиаса. Несмотря на то что между нами не было серьезных разногласий (по крайней мере вплоть до последних лет его жизни), мое восхищение им носило противоречивый характер, что Норберт быстро заметил, будучи довольно проницательным в том, что касалось межличностных отношений. Я помню, как однажды он сказал кому-то из нашего круга: «Стивен весьма лоялен», но он всегда знал о моем раздражении. Я всегда был склонен рассматривать продвижение его идей как своего рода политическую кампанию, вероятно, потому что сам был активным участником политической жизни. Когда мы впервые встретились, я был членом городского совета в Эксетере, а позднее был кандидатом в члены парламента от Социал-демократической партии (от Эксетера) во время выборов 1983 года. Норберт, в свою очередь, неоднозначно относился к моей увлеченности политикой: он считал это принципиально несовместимым с относительной отстраненностью, необходимой для качественной социологической работы, хотя на том этапе, когда существовала реальная возможность моего избрания в члены парламента, он говорил, что предвкушает чаепитие в компании со мной на террасе Палаты Общин.
Моей первой реакцией было разочарование. В тот момент я не мог осознать ни значимость введения (с загадочной диаграммой взаимосвязей, которую Эрик Даннинг назвал «вставной челюстью»), ни значимость второй главы («Социолог как разрушитель мифов»). Впрочем, мне понравилась первая глава («Социология — вопросы, поставленные Контом»), изменившая мое восприятие Огюста Конта, которого я до этого считал — на основе лекций Джона Голдторпа в Кембридже и семинаров Роберта Беллы в Гарварде — крайне эксцентричным персонажем из XIX века, мало актуальным для современной социологии. Когда мы дошли до третьей главы, «Модели игры», я, наконец, прозрел. Это было именно то, что я искал и только начинал нащупывать в своих лекциях по социологической теории в Эксетере. Учебный год 1966–1967 я провел в Гарварде на факультете социальных отношений (по гранту Фонда Фрэнка Нокса), отдавая дань уважения социологам Парсонсу, Хомансу, Липсету, Рисману и Белле, психологам Гергену и Макклелланду, антропологу Мейбари-Льюису и пытаясь разобраться в так называемой проблеме «микро-макро». В то время социологи активно обсуждали книгу Питера Блау «Обмен и власть в социальной жизни», и мне как выпускнику экономического факультета нравилось анализировать лежащие в ее основе примитивные представления о рациональном выборе и доказывать их несостоятельность. Я прочитал работу Зиммеля о значимости чисел в социальной жизни и понял, почему диадическая модель взаимодействия неадекватна в качестве основания для «наведения моста между макро и микро». Двадцать лет спустя, в 1992 году, когда я принимал участие в съезде Американской социологической ассоциации в Питтсбурге, главной темой которого были отношения «макро-микро», оказалось, что американская социология ничуть не продвинулась в разработке этой проблемы. Однако в 1971 году решение существовало. Модели не были в точности «теорией», как ее понимают традиционные социологи, скорее, они служат, если использовать выражение Гарольда Гарфинкеля, «подмогой вялому воображению», показывая, как взаимозависимость сопряжена с распределением власти, а распределение власти связано с незапланированными социальными процессами, как структура социальных процессов связана с человеческим восприятием и формированием идеологий и многое другое (включая то, насколько бесполезно общепринятое различение действия и структуры (agency – structure), даже когда оно облечено в искусственно процессуальные термины, вроде «структурации»). Позже, после прочтения «Придворного общества», второго тома «О процессе цивилизации» и «Истеблишмент и аутсайдеры», я также понял, каким образом борьба за власть и распределение власти влияют на формирование габитуса. На тот момент, однако, модели игр были серьезным откровением. Именно тогда я осознал, о чем была «Что такое социология?», и в полной мере оценил «потребность в новых способах высказывания и мышления». Я использовал эти модели в своей первой книге, которая вышла на целых четыре года раньше нашего перевода и приобрела гораздо большую известность, а также в моей статье для сборника, посвященного юбилею Элиаса. Но самым первым следствием было то, что, осознав бессмысленность попыток объяснять Грейс общепринятый социологический жаргон, я вынужден был (со своим как всегда недостаточным знанием немецкого) взять на себя роль старшего в нашей переводческой команде, поскольку задача оказалась более фундаментальной, чем я предполагал вначале. Но все равно я немного скептически относился к введению неологизмов; я помню, в частности, как думал, что слово «фигурация» тоже попытаются лишить его процессуального характера, и если оно приживется, то вскоре его будут использовать столь же статично, как «систему».
Однако я забегаю вперед! Тогда я еще не был знаком с Элиасом. В течение более чем года мы отсылали ему черновики переведенных глав. К этому времени Грейс Моррисси поселилась в Глазго. Она отправляла по почте рукописные черновики мне, в Эксетер, я редактировал их, набирал на пишущей машинке и слал Норберту в Лестер вместе с подробными списками возникших проблем, с просьбой дать указания по поводу перевода часто употребляемых в книге понятий, чтобы мы могли постепенно становиться более последовательными и устранять проблемы по мере продвижения в работе над книгой. К моему удивлению, мы получили мало ответных реакций и почти никаких откликов на наши детализированные вопросы. Казалось, ему меньше понравились первые несколько законченных глав, чем наши пробные переводы фрагментов, и мы удвоили усилия — но без особой помощи с его стороны. Он прислал мне оттиск своей статьи о науке в «Хозяйстве и обществе» (1972) и посоветовал прочитать статью о социологии знания в двух частях в «Социологии» (1971), а также «Проблемы вовлечения и отчуждения» в «Британском журнале социологии» (1956). Должен признаться, это мне не очень помогло. Эти тексты были бы кстати, если бы я тогда знал столько, сколько я знаю о работах Норберта сейчас. Но в таком случае они мне были бы не нужны.
Наконец, я отослал законченную машинописную копию с изменениями, внесенными в первые главы под влиянием обнаруженного при переводе последних глав. Теперь настало время для того, чтобы встретить Норберта Элиаса, и около полудня 10 августа 1972 года я ждал приезда Норберта из Лестера в офисе «Хатчинсонс» на Фицрой-Сквер в Лондоне. Энн Дуглас, наш редактор, рассказала мне, что Норберт перепутал даты и прибыл на день раньше, но с радостью отправился в библиотеку Британского музея со словами: «Ни дня в Лондоне еще не было потрачено впустую». Она также предупредила меня о том, что Норберт был «очень старый», намекая на то, что он, возможно, немного выжил из ума. Сейчас об этом забавно вспоминать: тогда ему было всего лишь 75, и ему оставалось жить еще 18 очень плодотворных лет.
Норберт, так или иначе, постоянно отвлекался на подготовку предстоящего выступления, которое он пообещал сделать на конференции историков искусства, проходившей в одном из общежитий Лестера сразу после Нового года. Это приглашение было следствием выставки коллекции западноафриканского искусства Норберта, организованной за несколько лет до этого в музее Лестера. Мы забрались на чердак, чтобы выбрать объекты, которые понадобятся ему для выступления; дом, включая неиспользовавшийся гараж, чердак и соседнее помещение по адресу 19b, был заполнен этой замечательной коллекцией. В итоге мы отобрали всего три небольшие ритуальные фигурки, чтобы проиллюстрировать его модель трехступенчатого процесса развития от чистой «аборигенной» формы через стадию, когда более четко выраженным становится индивидуальное мастерство исполнения, к появлению безвкусных товаров для туристического рынка. После смерти он оставил две из этих фигурок мне.
Его выступление было провалом. Норберт не подготовил никаких записей, а без них он мог выступать либо блестяще, либо ужасно, но не средне (так же как и я во время своих собеседований при принятии на работу или во время публичных выступлений, что я приметил гораздо позже). К тому времени моя жена Барбара приехала в Лестер, и, пока я был около сцены и подавал Норберту статуэтки, когда они были ему нужны, Барбара сидела инкогнито в конце зала. Поэтому ей удалось услышать замечание одного из организаторов: «Господи, как же нам сделать так, чтобы бред этого старого идиота не попал в сборник по итогам конференции?» [10]
Мы вернулись на Центральную Авеню, и Барбара поставила чайник, что вызвало короткое замыкание. Норберт сварливо возложил вину на нее. Правда стала очевидной. Чайник был подключен к цепи переходников и стоял на холодильнике, который находился возле плиты и работал без перерыва много лет. Мы открыли дверцу холодильника и убрали продукты, лежащие на нижних полках. Внутри оставалось совсем немного места, и тогда мы поняли, что всю верхнюю полку занимает огромный кусок льда, примерзший к морозильной камере. Холодильник никогда не размораживали. Мы использовали миски с горячей водой, чтобы удалить лед, который был настолько тяжел, что я едва мог его поднять. Мы также заглянули в кухонные шкафы Элиаса, обнаружив бесчисленные коробки с пакетиками кофе, баночки жареных орешков, которые, видимо, он по привычке покупал каждый раз, когда ходил в магазин. Возможно, это было наследие войны — привычка делать запасы, но Норберт не был очень домовитым.
По другим поводам в конце 1970-х и начале 1980-х я один навещал Норберта в Билефельде, где он был постоянным сотрудником, проживающим по месту работы, в Центре междисциплинарных исследований, с 1978 по 1984 год. Первый раз я приехал к нему в марте 1979 года за советом по поводу исследования, которое я планировал посвятить кулинарным культурам Англии и Франции. Я показал Норберту схему, которую нарисовал, чтобы отразить мои предварительные идеи. Он не одобрял схем: разумеется, он убедительно показал мне, как они самым худшим образом редуцируют процесс. Он отправил меня читать книгу Драммонда и Вилбрам «Еда англичанина» (1939), и сейчас я поражен и пристыжен тем, что к тому времени еще не освоил эту классическую работу. То, что Элиас знал эту книгу, свидетельствует о его обширных знаниях о британском обществе и истории, накопленных за четыре десятилетия жизни в Англии; в следующие несколько лет в его письмах часто встречались мысли по поводу британской национальной кухни. Я вернулся в июле 1981 года, собрав объемный исследовательский материал, чтобы провести неделю с Норбертом в Центре междисциплинарных исследований. Именно там я расчертил структуру книги «Все приемы еды» по главам. Мы обсуждали и многие другие вещи. В частности, я помню, как мы переходим дорогу солнечным вечером в оживленном месте на территории Билефельдского университета, идя в греческий ресторан и вновь разговаривая о теориях знания и науки, когда Норберт, наконец, помогает мне понять, что Гегель ставит важные вопросы о росте знания (хоть и в метафизическом виде), — и тем самым преодолеть невернейшее мнение, сформированное мной в студенчестве прочтением едкого отзыва Поппера о Гегеле. Тогда же Норберт решает, что мое образование по части немецкой культуры неполноценно, и просит Артура Богнера [18] устроить мне тур по местным барам. Я протестую, но он настаивает, и Артур отлично проводит время, сопровождая меня на прогулке, предполагающей дегустацию нефильтрованного пива и всякой такой разности. Возможно, Норберт хотел вернуться вечером к диктовке тогдашнему своему секретарю, Эрику Бакеру. Он работал над новым введением ко второму тому «О процессе цивилизации» — это было одной из причин долгого перерыва между публикацией первого и второго тома на английском, и уже существовало несколько версий объемного эссе, в котором расширялась теория формирования государства до наиболее ранних примеров происхождения аграрных городских центров, таких как Шумер. Я предложил сократить основные пункты до введения умеренного объема, которое я подготовил в течение следующих месяцев по возвращении в Англию. Как я и думал, однако, Норберт благодарил меня за мои старания, но не сумел использовать мой текст. Его письмо стоит того, чтобы его цитировать в полном объеме, потому что оно проясняет отношение Норберта к работе. Это иллюстрация к тому, что он мог иметь в виду, всегда говоря о «контр-эго», но также и показатель его академического супер-эго. Письмо настолько честное, убедительное, что оно заставляет меня признать себя самонадеянным, потому что я смел советовать ему кое-то в вопросе презентации.
Второй том был выпущен в 1982 году без введения.
Пожалуй, кульминацией нашей с Норбертом дружбы было празднование моего повышения в Университете Амстердама в сентябре 1985 года, когда он величественно воссел в зале как раз в середине первого ряда. Спад произошел уже на следующий день, когда случился разговор, вдвойне усложнивший все. Мы отправились на прогулку в парк Вондель, и Норберт расспросил меня о моих творческих планах. Я ответил — думаю, достаточно ясно, — что пришло время кому-то написать книгу об идеях Норберта и исследовательской традиции, частью которой они являлись, чтобы сделать их более доступными широкой социологической аудитории. Я решил, что он выражает мне свое одобрение. Как выяснилось впоследствии, у него сложилось впечатление, что я говорю о книге, отличной от того, что я на самом деле имел в виду, — он думал, что я хочу сделать сборник текстов, написанных в «фигурационном» стиле. Положение дел ухудшилось, когда я спросил, чем Норберт занят в данный момент, и он рассказал мне о «Теории символа». Я озвучил два абсолютно ошибочных комментария. Первым было легкомысленнейшее замечание о том, что он пишет так быстро, что я за ним не поспеваю, и ему нужно остановиться и дать мне шанс. Позже он использовал это как подтверждение того, что я желаю ему смерти. Это было, безусловно, чересчур неуместной ремаркой, адресованной тому, кто, как показывает чтение между строк «Одиночества умирания», страшился процесса умирания, если не смерти. Но в довершение всего я намекнул столь деликатно, насколько был способен, что беспокоюсь, как бы «Теория символа» не повредила его репутации, вместо того чтобы укреплять ее. Я до сих пор уверен, что был не до конца неправ: несмотря на то что в книге есть масса выдающихся идей, она плохо структурирована и полна повторов. (Это характеристика нескольких его последних работ и, по крайней мере отчасти, это следствие ухудшающегося зрения Элиаса, что вынуждало его в большей степени полагаться на диктовку его ассистентам и не позволяло ему эффективно редактировать рукописи.) Ричард Килминстер, редактировавший текст с одобрения Норберта, пытался внести более радикальные изменения, чем Норберт бы допустил, и в итоге очень мало было вырезано. Даже благосклонные читатели, такие как мой коллега по университету Монаша Гарри Реднер, вначале не смогли найти в книге ничего, что не было бы уже всем известно.
В конце концов мы помирились. Моя книга о социологии Элиаса вышла в середине 1989 года, и, разумеется, я послал копию ее герою. Ничего не было сказано до тех пор, пока мы не увиделись в самый последний раз. Это было в конце января 1990 года, за неделю до того, как я уехал в Австралию, чтобы стать заведующим кафедрой социологии в Университете Монаша. Йоп и Мария Гудсбломы устроили прощальную вечеринку для моих голландских друзей в своем доме, и Норберт спустился к нам из своей квартиры. Он сказал, что в конечном счете ему понравилась моя книга и он пришел к выводу, что она «станет полезна». Что было более трогательным, он подарил мне экземпляр своей новой книги (как выяснилось позже, его последней опубликованной при жизни книги) — «Немцы» [24] (1996). Надпись гласила: For Stephen… dass er Europa nicht vergesse. Freundschaftlich, Norbert («Стивену… чтобы он никогда не забывал Европу. Дружески, Норберт»). Всего шесть месяцев спустя я писал некрологи в Австралии и отправлял их ночью по факсу в «Таймс» и «Индепендент», туда, в Лондон.
В начале этих воспоминаний я использовал размытое понятие «контр-эго», периодически использовавшееся Норбертом Элиасом, в качестве крючка, на который их можно прицепить. Но если эта идея имеет ценность, она едва ли соответствует принципу фигурационной социологии: видеть контр-эго как статическое свойство единичного homo clausus («человека замкнутого»). Пересматривая развитие моих близких, но иногда достаточно напряженных отношений с Элиасом последних 18 лет его жизни, я убежден, что смог видеть два контр-эго в действии.
