контрперенос в психологии что это

Контрперенос в психологии: виды, отличие от переноса

Работа психолога или психотерапевта сопряжена с определенными трудностями. С одной стороны — это явление переноса, когда пациент проецирует на специалиста свои чувства и эмоции. А с другой — явление переноса, при котором все то же самое делает сам специалист. Во втором случае эффективность психоанализа стоит под вопросом. Почему? Как бороться с контрпереносом?

Определение понятия

Что такое контрперенос? Контрперенос в психологии — это одна из граней общения психолога (консультанта) и его пациента. Представляет собой реакцию первого на слова и действия второго. Психолог — такой же человек, как и клиент, со своими чувствами и переживаниями. И, вероятнее всего, внутри него затаились какие-то неразрешенные конфликты. Если человек осознанно или неосознанно их затрагивает, развивается явление контрпереноса.

Специалисты дают 2 разных объяснения этому понятию:

Также существует промежуточное определение. Согласно ему, контрперенос в психотерапии — это проецирование проблем психолога на информацию, предоставленную пациентом. При этом она может быть и не связана с переносом.

Отличия переноса и контрпереноса

Чем отличаются перенос и контрперенос в консультировании? Перенос — это феномен, при котором человек проецирует свои чувства и эмоции на психолога. При контрпереносе все происходит наоборот. По сути, это встречное перенесение неразрешенных проблем.

Контрперенос по Фрейду

Понятия перенос и контрперенос были введены Зигмундом Фрейдом. По его мнению, в работе психотерапевта и его пациентов должен соблюдаться принцип нейтральности. Но при этом он отмечал важную роль хороших межличностных отношений. Он считал, что без них невозможно достичь каких-то результатов.

Психоаналитический процесс, как говорил Фрейд, представляет собой увлекательное путешествие во внутренний мир пациента, его жизнь, чувства, воспоминания. В процессе этого путешествия между ним и специалистом устанавливается особая связь, которая способствует развитию терапевтических отношений. Ее Фрейд назвал переносом. Без этой связи помочь человеку не получится.

В процессе работы у психолога и клиента появляется совместный опыт, переживания. Они учатся чувствовать вместе, переживать какие-то травмирующие ситуации. С одной стороны, это помогает в работе. Но с другой — несет с собой ряд проблем.

Перед консультантом стоит непростая задача. Ему нужно не перейти грань дозволенного, то есть не привнести в рабочий процесс свои личные мысли и чувства (контрперенос). Но при этом следует постараться не утратить связь с пациентом.

Зигмунд Фрейд считал контрперенос препятствием для аналитической работы, проявлением сопротивления со стороны психолога. В переносе он тоже изначально видел проблему, усложняющую и замедляющую работу. Но позже в результате тщательного изучения этого явления выяснил, что это — одно из самых ценных психологических орудий. Оно помогает не только выявить симптомы и причины невроза, но и научиться его контролировать.

Отношения с контрпереносом у Фрейда были более напряженные. Не один раз он говорил, что этот процесс сильно мешает психоанализу.

Причины и виды контрпереноса

Выделяют 5 причин развития контрпереносных реакций:

Существует 2 вида контрпереноса. Первый — гомогенный — представляет собой правильную реакцию на психологические проблемы человека. Второй — идиосинкратический — это реакция, вызванная личным жизненным опытом и чувствами психолога.

Интересно, что контрперенос может быть как негативным, так и положительным. В первом случае возникает определенная опасность. Психолог или психотерапевт в попытке понять чувства клиента может занять роль судьи, обвиняя человека в том, что произошло. Этим он только ухудшит его состояние. А во втором — психоанализ, наоборот, помогает обоим участникам разговора справиться со своими переживаниями. Так бывает, если специалист пережил такую же травмирующую ситуацию.

Признаки контрпереноса

Психиатр Карл Меннингер выделил ряд общих признаков и особенностей поведения специалиста, характерных для всех типов контрпереноса:

Еще один признак контрпереноса — озабоченность проблемами клиента в свое свободное время.

Как не допустить развитие контрпереноса

В этом вопросе вся ответственность ложится на психолога. Как только он осознал, что в работе с конкретным пациентом проявляются вышеописанные симптомы, ему самому нужно обратиться за помощью. Есть три рекомендации:

Интересно, что Фрейд рекомендовал психотерапевтам проверять себя минимум 1 раз в 5 лет.

Заключение

Работу с психологом можно сравнить в двухполосным шоссе. Перенос и контрперенос в психотерапии — части этого шоссе. И если первая позволяет найти подход к человеку, то вторая сильно усложняет процесс работы. Ввиду этого специалистам нужно выделять время на самоанализ, на решение своих внутренних проблем. Только в таком случае они смогут помочь своим пациентам.

Источник

Журнал Практической Психологии и Психоанализа

Комментарий: Глава из книги «Контрперенос в психоаналитической психотерапии детей и подростков» (2005), (Ред.) Циантис Дж., Сандлер А.-М., Анастасопулос Д., Мартиндейл Б., вышедшей в свет в издательстве Когито-Центр.

Введение

Согласно Фрейду, перенос возникает в результате неразрешенного на бессознательном уровне конфликта. Аналитическое лечение невротиков предполагает наличие способности анализировать перенос определенного вида. Мы постепенно приходим к выводу о том, что перенос является следствием самой аналитической ситуации (тогда анализ осуществляется в рамках переноса). Можем ли мы пойти еще дальше и рас­сматривать начало переноса непосредственно в контексте анализа (это будет означать, что мы приближаемся к раскрытию аспектов, необходимых для характеристики объекта)?

Сначала к явлению контрпереноса относились с подозрением. Теперь же контрпереносу уделяется все большее внимание, и в настоящее время его уже признают основным средством аналитического процесса, позволяющим «встретиться» со своим бессознательным. Из одной край­ности в другую.

В данной главе отмечены характеристики подросткового периода, которые определяют специфику явлений переноса и контрпереноса в ра­боте с подростками.

Тем, кто хочет лучше понять сущность явления переноса, я бы поре­комендовал одну из работ Абенда (Abend, 1993). В данной главе я ограничусь лишь раскрытием одной конкретной точки зрения, хотя мне бы все же хотелось заострить внимание на ряде предостережений Абенда, каса­ющихся некоторых спорных моментов, которые можно наблюдать в наши дни и с которыми я полностью согласен: интерес к сексуальному насилию приводит к тому, что детским представлениям, желаниям и страхам, связанным с сексуальностью (проявляющимся как на уровне сознания, так и на бессознательном уровне), а также их влиянию на перенос, не уде­ляется должного внимания. В теориях переноса, берущих свое начало главным образом в работе с пациентами, страдающими серьезными нару­шениями, равно как и в невербальной коммуникации, имеющей особое значение, следует принимать во внимание оговорки.

Теперь я бы хотел объяснить, почему я назвал настоящую главу «Иллюзией переноса». Одна из моих пациенток (ей было около двадцати лет) вкратце рассказала мне содержание своего сновидения: «Лежащая девушка спрашивает у кого-то: Отправимся к храму солнца?»»

Кто же он, этот неизвестный? Кто эта девушка? Что это за храм? Под «иллюзией переноса» я подразумеваю парадоксальную ситуацию, когда объекту необходимо, чтобы кто-то другой (аналитик) отправился в некий храм (принадлежащий объекту). Иными словами, девушке нуж­но, чтобы другой человек со стороны посмотрел на ее внутренний мир (тело), но в то же самое время она не может не заметить алтарь в храме (солнца), и это означает, что ее представления о себе не соответствуют действительности. Она (пациентка) другая; солнце и алтарь уже находят­ся внутри нее, стали частью ее идентичности. Она не могла не заметить, что ее страхи/желания для проницательного наблюдателя уже реализо­вались: это было предопределено с самого начала. «Я другая!»— подумала она. Такая идентичность вызывает чувство стыда. Но этот парадокс не ограничивается подобным странным открытием: это происходит еще и потому, что кто-то другой в отличие от нее считает, будто объект психоанализа может наивно принимать аналитика за кого-то другого, кем он на самом деле не является.

С возникновением переноса возобновляются и отношения, имевшие место ранее, когда кто-то выступал в качестве значимого другого. Необхо­димым условием для формирования субъективной осознанности, или са­мости, является определенная завершенность (достигаемая посредством подавления первичных импульсов, формирования способов осознанного поведения, «принятия» других людей и сокрытия всего этого в бессозна­тельном). Я согласен с Лапланшем (Laplanche, 1992), подчеркивающим, что это возобновление, или перенос, запускается следующим образом. Терапевт, предлагающий пройти анализ, отыгрывает первоначальную си­туацию, связанную с первичными соблазнами. Непосредственно аналитче-ский процесс и его результативность — предмет совсем другого разговора.

Это также означает, что мы можем провести параллель между пере­носом и подростковым периодом: задача подростка состоит в том, чтобы сформировать свою идентичность, или самость, и в то же самое время в адекватном самораскрытии (когда приобретается опыт деперсонали­зации). Но такое предназначение должно оставаться нераскрытым; отчасти это то, что всегда должно оставаться неизвестным: и в некотором роде здесь есть «загадка». Первые взаимоотношения между матерью и младенцем характеризуются соединением неосознаваемых запретных желаний, которые могут оставаться загадкой. Аналитические условия переформулируют ситуацию этих первичных отношений.

Согласно Оланье (Aulagnier, 1988), отношения переноса тесно свя­заны и не дублируют отношения с матерью, которые характеризуются совершенным знанием и всеобъемлющей любовью. Это означает, что пер-нос будет пусковым механизмом для переживания зависимости в области знания. Кроме того, «загадка» навсегда останется без ответа, намеренно оставляя место для негатива (Ladame, 1995) и вместе с тем давая человеку способность творчески мыслить.

Перефразируя вышесказанное, я отмечаю, что центральное место в процессах, о которых идет речь, занимает первичная идентификация (Cahn and Ladame, 1992). Она или присутствует повсеместно, но является недостижимой и лежит в основе процесса совместного мышления, без чего невозможен аналитический процесс, или же препятствует этому процессу, провоцируя сильнейшую тревогу и размывая любые различия между иллюзией слияния и реальным слиянием, так называемой отчуж­денной идентичностью.

Итак, начнем с того, что контрперенос был открыт Фрейдом (Freud, 1910) и рассматривался как препятствие, не позволяющее аналитику по­нять своего пациента; и это означало наличие остаточных патологических аспектов терапевта (пробелы в знаниях); тогда пациенту требовалось пройти новый анализ. На самом деле с тех пор прошло очень много вре­мени, и в наши дни принятие обычно включает целый спектр эмоциональ­ных реакций аналитика, которые могут способствовать или препятст­вовать процессу лечения. Подобные изменения означают: и в первом, и во втором случае внимание уделяется всему тому, что когда-либо имело место в опыте аналитика (симптомы, эмоции, предубеждения, бессозна­тельные реакции, идеализированные образы и т. д.), а не рассмотрению того, что аналитик запускает в переносе. Известно, что Хайманн (Heimann, 1950) была основоположником этого направления и входила в число первых аналитиков, которые стали рассматривать контрперенос в каче­стве основного инструмента аналитической работы (Little, 1951; Tower, 1956). Но, отдавая должное Фрейду, мы не должны забывать, что он был первым, кто задумался над тем, что сегодня мы рассматриваем как риск и ловушки. В 1913 г. он писал: «У меня есть все основания утверждать, что каждый из нас имеет в своем бессознательном приспособление, помо­гающее ему интерпретировать находящееся в бессознательном других людей» (1931,р. 320). А через два года, в 1915г.: «Поразительно, насколько бессознательное одного человека может реагировать на бессознательное другого, не достигая сознания. Все это еще нуждается в проверке, особен­но для того, чтобы выяснить: можно ли исключить из данного процесса роль предсознательной активности» (1915е, р. 194). Эти его высказывания представляются мне отправной точкой для рассматриваемых мною откло­нений и крайностей, с которыми нам приходится сталкиваться сейчас, будто бы вопросы Фрейда в отношении деятельности предсознания пони­мались как определенное утверждение, согласно которому происходящее в предсознательном можно было бы просто не замечать.

Вместо того чтобы сосредоточивать все свое внимание на явлении контрпереноса, я скорее буду придерживаться взгляда, что аналитиче­ские навыки психоаналитика зависят главным образом от умения слу­шать и запоминать проговариваемое пациентом. Теперь я остановлюсь на так называемых ловушках, возникающих тогда, когда на контрпере­носе как на уникальном средстве делается чрезмерный акцент.

Самые худшие и вместе с тем наиболее значимые примеры представ­ляют психоаналитики, полагающиеся только на свою «интуицию». Они рассчитывают исключительно на самих себя и настроены только на свое собственное бессознательное и бессознательное своего пациента. Поэтому они ограничивают любую возможность проверить свои интуи­тивные ощущения через подробный вербальный материал, полученный ими на сессиях. И это не плод моего воображения. Следует признать, что такие специалисты действительно существуют. Но мы должны пони­мать опасность игнорирования того факта, что уникальным орудием пси­хоаналитика является язык: мы понимаем своих пациентов, внимательно их слушая, а своими словами мы оказываем на них влияние. Я имею в виду, что язык свидетельствует о наличии процесса реорганизации психических сил и отражает способность к символизации. То, как мы лечим пациентов в пограничном состоянии и психотических пациентов, не подразумевает полного пересмотра наших теоретических позиций. Скорее мы ставим пе­ред собой цель «невротизировать» самых больных пациентов, чем прини­мать пограничное функционирование за некий стандарт. Итак, нам следует обратить особое внимание на вопросы об особом действии и роли предсознательного, поставленные Фрейдом в 1915 г. Это не означает, что мы при­нимаем теорию простой коммуникации между двумя бессознательными, так как она не затрагивает основную функцию подавления. Мы должны выступать в качестве посредников, когда сталкиваемся с предполагаемой травмой, связанной с невозможностью разрешения «загадки». Процесс восстановления прошлого должен идти последовательно, шаг за шагом. Разрешение ситуации, имевшее место в прошлом, предполагает, что информация, которая могла быть известна тогда и может быть известна сейчас, не должна стать доступной (сексуальные отношения родителей относятся к такой сфере, которая навсегда должна оставаться закрытой). Действительно, пограничные пациенты испытывают недостаток в этой информации. «Завершение» эпизода остается неясным, и они продолжают бунтовать и отказываются подчиняться этому обязательному для всех людей закону («завершение» будет означать слишком сильное регрессив­ное движение к абсолютной беспомощности и отсутствию дифференциа­ции). Неизменная установка этих пациентов «от меня что-то скрывают» отражает через проекцию определенные проблемы, вызванные осознани­ем человека собственного отличия от других людей, и столкновением с тем фактом, что он «другой», что синонимично неповторимой идентичности. Другая опасность, возникающая в результате приписывания контр­переносу такой значимости, состоит в неверном определении просчетов в процессе лечения, определении их как проблем, связанных с простым отвержением значения контрпереноса. Это простое решение для аналити­ков, проводящих обучение; они не признают неудач, с которыми сталкива­ются в рамках обучающей программы. Поэтому они сохраняют иллюзии, что многие молодые терапевты обладают врожденным пониманием психо­патологии и интерпретационной деятельности.

Если бы я ставил перед собой задачу дать, так сказать, негативное опре­деление контрпереносу, я бы представил его как самодовольное и ограни­ченное мнение аналитика. Помимо всего прочего, данная рационализация указывает на актуализацию нарциссических особенностей аналитика. Всякий раз, когда пациент задает аналитику вопросы (почему сам пациент что-то может говорить или не может говорить, почему пациент что-то делает или не делает), а последний чувствует угрозу своему нарциссизму, я бы говорил о контрпереносе. Эти реакции мешают процессу терапии, поскольку аналитик, испытывающий страх из-за своего нарциссиз­ма, полностью утрачивает способность выступать в качестве контейнера и зеркала. Особенно хорошо подобные игры могут удаваться пациен­там подросткового возраста, и неопытные или даже опытные терапевты в конечном счете могут почувствовать себя такими же устраненными, как и объекты подростка. Терапевтический процесс переходит на стадию, где пациент проецирует на аналитика собственную беспомощность и стра­хи. Так пациент может отреагировать свое воображаемое всемогущество, поскольку аналитик в его глазах утрачивает свою значимость.

А теперь я перейду к третьей и заключительной части настоящей гла­вы и выделю некоторые характеристики переноса и контрпереноса в ра­боте с пациентами подросткового возраста. Эти характеристики связаны непосредственно с процессом развития. Я ограничусь вопросами, которые представляются мне наиболее сложными при лечении подростков, стра­дающих определенными заболеваниями (когда необходимость лечения осознается и пациентом, и терапевтом).

Безусловно, мы успокаиваемся, вспоминая о слабости нарциссических ресурсов своих пациентов, но та же слабость может выдвигаться на перед­ний план в качестве алиби, как только аналитик и пациент начнут понимать все происходящее в процессе лечения. Это означает, что аналитический процесс был успешно переориентирован с обычного курса, и теперь пред­почтение отдается сохранению статус-кво, а вовсе не изменениям.

Лауфер и Лауфер показали, как деструктивные импульсы становятся важнейшей составляющей в отношениях, связанных с переживаниями переноса в аналитической работе с больными подростками. Еще они сове­туют аналитикам никогда не забывать о том, что подросток испытывает к ним ненависть, так как предполагает: его действия полностью контро­лируются (Laufer and Laufer, 1989, p. 175).

Я изложу суть различных способов работы, в которых, как отмечают Лауфер и Лауфер, могут находить свое выражение или отреагироваться деструктивные импульсы:

Лауферы считают, что тревогу самого аналитика, с которой он стал­кивается в процессе лечения таких подростков, не следует рассматривать как отражение его пробелов в знаниях. Напротив, ее следует понимать как прогнозируемую реакцию в отношении пациента, патология которого на бессознательном уровне находится в зависимости от деструктивное™ или насилия, в чем я полностью согласен с авторами. Я знаю из собствен­ного опыта столкновения с подобного рода реакциями, могущими при­вести к разочарованию и отреагированию у самого аналитика, что лучше всего их прорабатывать в условиях группового обсуждения и контроля, а не в более классических условиях индивидуальной супервизии.

Заключение

В предложенной вашему вниманию главе я провел параллели между переносом и подростковым периодом и постарался показать, что задача подростка состоит в том, чтобы в процессе своего развития создавать идентичность. Но в то же самое время подросток не забывает о том, что он постоянно рискует столкнуться с проблемами, связанными с его предназначением и отчуждением. Корни этой тревоги уходят во времена, когда кто-то исполнял для него роль значимого другого. В переносе чело­век также сталкивается с собственной уникальностью (Я — другой), процесс анализа не исключает подобного риска.

Я также привел свои взгляды по поводу отклонений и крайностей, связанных с контрпереносом, и сделал акцент на том, что исключитель­ным инструментом психоанализа является не контрперенос, а язык. Я обычно говорю о контрпереносе, когда наши пациенты в процессе ана­лиза бросают нам вызов, особенно когда мы ощущаем этот вызов как угрозу нашему нарциссизму. Достаточно часто это встречается в работе с пациентами подросткового возраста.

И, наконец, мне бы хотелось подчеркнуть крайнюю важность осуще­ствления контроля в процессе аналитической работы. Необходимо: а) поддерживать равновесие между беспомощностью и всемогуществом пациента; б) учитывать риски, связанные с возможностью принятия под­ростком постоянных неверных решений; в) понимать, насколько важно и полезно, чтобы терапевт контролировал собственную тревогу, возни­кающую у него в процессе лечения подростков с серьезными нарушения­ми и выступающую в качестве барометра деструктивности пациента.

Источник

Журнал Практической Психологии и Психоанализа

Комментарий: Данная статья была впервые представлена в качестве доклада 11 ноября 2006 года в Москве на Семинаре «Техника современного кляйнианского психоанализа» и презентации книги «Словарь кляйнианского психоанализа», который организовали Общество психоаналитической психотерапии, Институт практической психологии и психоанализа и Харьковское психоаналитическое общество. Перевод: И. Пантелеева Редакция: И.Ю. Романов

Двумя важными концепциями современной кляйнианской техники являются «контейнирование» и «К-связь».

Вхождение одного объекта в другой имеет также сходство с проективной идентификацией. Таким образом, «связь» объединяет широкий круг психоаналитических идей. Мы будет использовать для них термин «контейнирование». Эти идеи лежат в основе всей работы, обсуждаемой в данной лекции.

Контейнирование

Бион подчеркивал, что контейнирование не является пассивной функцией. Оно представляет собой активное взаимодействие двух партнеров. Он описывает различные типы связей, но его классификация (1970) довольно сложная. Я нахожу, что с практической точки зрения полезно иметь в виду три категории: гибкая, ригидная и хрупкая. В каждой из них отношение между контейнером и контейнируемым является динамическим, оказывающим взаимное влияние.

В первом случае, контейнер реагирует на вторжение, становясь ригидным и отказываясь отвечать на то, что вошло в него, в результате его содержимое, контейнируемое, утрачивает свою форму или смысл. Бион описывает эту ситуацию в клинической практике:

«Аналитическая ситуация вызвала у меня ощущение, что я участвую в сцене из очень раннего детства. Я чувствовал, что пациент в младенчестве видел мать, которая отвечала на все эмоциональные проявления ребенка из чувства долга. В этом отклике из чувства долга было что-то от беспокойного “Я не знаю, в чем дело с этим ребенком». Из этого я сделал вывод: чтобы понять, чего же хочет ребенок, матери надо было услышать в его крике нечто большее, чем требование ее присутствия”» (Bion 1959, p. 103).

Младенцу нужно от матери вовсе не исполнение долга. Ему нужна мать, которая почувствует беспокойство и до некоторой степени будет обеспокоена сама.

«С точки зрения младенца, она должна была принять в себя и пережить страх, что ребенок умирает. Именно этот страх младенец не мог удержать (contain) для себя сам…» (Bion 1959, p. 103)

Это подразумевает, что мать может реагировать более чувствительно и гибко.

«Понимающая мать способна переживать чувство ужаса, с которым ребенок пытается справиться посредством проективной идентификации, но при этом сохранять уравновешенность» (Bion 1959, p. 103).

Здесь контейнируемое входит в контейнер и оказывает на него влияние, тогда как сам контейнер и его форма и функция также модифицируют контейнируемое. Мать должна чувствовать ужас и все же сохранять уравновешенное состояние ума, и тогда постоянный процесс взаимного влияния и адаптации не прерывается.

Третий тип, хрупкая связь, является противоположностью первому. Здесь контейнируемое обладает такой силой, что переполняет контейнер, и он взрывается или в той или иной степени утрачивает свою собственную форму и функцию. Материнская психика буквально может распасться на части, и тогда мать впадает в панику или с ней случается нервный срыв.

Этот набор эмоциональных невербальных взаимодействий, характерных для младенца и матери, стал моделью ядра аналитических отношений. Ханна Сигал утверждает, что он является моделью всех отношений в анализе.

«Новый» контрперенос

Это обращает наше внимание на некоторые аспекты функционирования мышления аналитика, который больше не является чистым экраном. Данный подход связан с новыми взглядами на контрперенос, которые появились в 1950-е годы (Heimann 1950, Racker 1953, Reich 1951, Little 1951, Winnicott 1947). Отличительные особенности мышления аналитика невозможно эффективно скрыть от пациента, который имеет достаточно времени для его тщательного изучения. Хайманн позже писала:

«Цель собственного анализа аналитика состоит не том, чтобы превратить его в механический ум, который может продуцировать интерпретации на основе чисто интеллектуальной процедуры, но дать ему возможность выдерживать свои чувства, а не разряжать их, как это делает пациент» (Heimann, 1960, pp. 9-10).

С того времени многие продемонстрировали, каким полезным может быть контрперенос. Однако Мелани Кляйн так и не приняла это изменение в статусе контрпереноса. Она считала, что это изменение лишь даст аналитику повод сделать пациента ответственным за то, что чувствует аналитик. Элизабет Спиллиус комментировала:

«Кляйн думала, что такое расширение откроет дверь заявлениям аналитиков о том, что пациенты являются причиной их собственных недостатков» (Spillius 1992, p. 61).

Циклы проекции и интроекции

Даже повседневное общение складывается из того, что чувства помещаются в слушателя, и он выражает готовность принять это переживание в свое мышление. В разговорной речи мы используем такие выражения, как «донести что-то до кого-то» или «найти для чего-то место в своем уме».

«Я полагаю, имеют место довольно быстрые колебания между интроекцией и проекцией. Когда пациент говорит, аналитик, так сказать, интроективно идентифицирует себя с ним и, поняв его внутри себя, репроецирует его и интерпретирует» (Money-Kyrle 1956, p. 23).

«Нормальная» межличностная вовлеченность имеет место также и в чувствах аналитика. Однако, аналитик, к сожалению, «не всемогущ. В особенности, его понимание отказывает ему тогда, когда проблемы пациента слишком тесно соотносятся с теми сторонами аналитика, которые он еще не научился понимать. /…/ Когда взаимодействие интроекции и проекции, характерное для аналитического процесса, нарушается, аналитик может застревать в одной из этих двух позиций» (Money-Kyrle 1956, p. 24- 25).

В первой из этих позиций плохо понятые аспекты пациента проецируются в аналитика и застревают в нем.

«Пациент был зол. Он сказал мне, что я веду себя диктаторски и контролирую его. Из своего личного анализа я знаю о моих отношениях с собственным довольно догматичным отцом. Однако, в тот момент, я был вынужден замолчать, чтобы опять не показаться диктатором».

В этом примере я застрял с интернализованным объектом, который препятствовал моему мышлению и моей работе.

С другой стороны, аналитик может отказываться интроецировать, и лишь только проецировать в пациента.

«Я помню, когда я был молодым психиатром, я вступил в спор с пациенткой, стараясь защитить себя, когда она сказала, что я тиран, потому что не разрешаю ей встретиться вечером с ее молодым человеком. Я утверждал, что это для ее же блага, и в действительности пытался доказать, что я хороший, а не плохой тиран».

В этом примере я отвергал обвинение, отказывался признать ее перенос на меня, и пытался заставить ее считать меня хорошим (т.е. моя проекция в нее).

Распознавание контрпереноса

По этой причине аналитик зависим от пациента, который дает указания, преимущественно бессознательные указания, на то, что идет неправильно. Вот краткий пример, который приводили Бриттон и Стайнер (Britton and Steiner, 1994). В начале сессии, после материала о том, что девушка пациента рассердилась из-за его импульсивного поступка, аналитик дал интерпретацию несколько теоретического характера о том, что пациент чувствует, что он вынужден ждать, и затем избегает этого переживания.

В ответ пациент описал случай, произошедший с ним несколько дней назад, когда он ждал свою девушку в театре. Он был уверен, что она придет позже, и думал, что она может вообще не прийти, после того как она рассердилась на него, … но оказалось, что на самом деле она ждала его внизу в баре.

«… Тогда [аналитик] сказал: “Я думаю, что вы даете комментарий к моей интерпретации. По-видимому, вы чувствуете, что мы находимся в разных местах. Моя интерпретация не достигает вас там, где вы сейчас находитесь…”» (Britton and Steiner 1994, p. 1074-75).

Аналитик может тогда воспринять ассоциацию пациента как своего рода интерпретацию их отношений. Конечно, пациент может ошибаться относительно реального состояния ума аналитика, но подобное согласование между контрпереносом и ассоциациями пациента дает ключ к пониманию того, как пациент видит происходящее. Очень часто, конечно, интерпретация пациента содержит в себе долю правды. Это наблюдение относительно контрпереноса стало одной из важнейших составляющих развития кляйнианской техники.

Организованная деструкция

Бион расширил свою теорию связи до психологии пары. Люди могут быть связаны друг с другом тремя различными путями. Связывание любовью является L-связью, как называл это Бион. Вторая связь есть H-связь, в ней каждый человек и ненавидит, и является ненавидимым другим. Третья связь, или K-связь, основанная на понимании эмоций и отношений, представляет собой типичную психоаналитическую связь. Это психоаналитическая среда, в которой создается инсайт.

«Одним из примеров, иллюстрирующих такие едва уловимые процессы, является мужчина, которому приснилось, что он идет по лесу, расположенному недалеко от его дома, и посреди леса находится школа. У него были смешанные чувства в отношении этой школы. Он был озадачен и не понимал сновидения, и на некоторое время замолчал. Как будто он ждал, что я пойму сновидение, но если я пойму его, это ему не понравится. Я сказал тогда, что он замолчал, потому что опасается, что у меня могут возникнуть мои собственные идеи по поводу сновидения, и я захочу, чтобы он учился у меня, как в школе, и тогда у него появились бы очень смешанные чувства, в том числе негативные.

Он вздохнул и казался напряженным и незаинтересованным, и даже немного раздраженным. Но затем он описал свою школу, в которой он учился, когда был ребенком, как очень авторитарную. Ему пришлось перейти в другую школу, где учителя поощряли детей к самостоятельным открытиям».

Пациент прямо сказал, что ему нужно учиться самому и не вовлекаться в К-связь, которая означает, что ему придется вступать в отношения с кем-то, у кого он будет учиться.

Эти атаки на связь могут создавать некую перверсивную эротизированную деструктивность. Джозеф подчеркивала, что пациент отступает и скрывается внутри чего-то, что делает его отстраненным и труднодоступным. Эмоциональное возбуждение затрудняет отказ пациента от этих атак.

Мышление аналитика как объект переноса

Эти атаки на инсайт влияют на мышление аналитика, и он становится фрустрированным, злым или отстраненным. Пациент, вовлеченный в перверсивные отношения с правдой и инсайтом, часто имеет особую чувствительность к тому, что может чувствовать аналитик. Он/она изучает мышление аналитика, пытается представить себе его образ и фантазирует о нем. Таким образом, мы может говорить о мышлении аналитика как объекте пациента. Как писала Бренман Пик (Brenman Pick, 1986), «одно состояние души ищет другое состояние души, как рот ищет сосок».

В результате Джон Стайнер (John Steiner, 1993) стал отличать «интерпретации, центрированные на пациенте» и «интерпретации, центрированные на аналитике». Существует реальная возможность того, что пока аналитик пытается проинтерпретировать мышление пациента, пациент пытается проинтерпретировать мышление аналитика. Многие пациенты, страдающие от тяжелых расстройств личности, способны исключительно хорошо чувствовать объект, с которым они вступают в отношения. Такие пациенты могут быть исключительно чувствительными к состоянию ума аналитика, а их собственное состояние ума может быть исключительно чувствительным образом связано с состоянием ума аналитика. Тогда непосредственной тревогой пациента будет тревога о том, как работает мышление аналитика в данный момент.

«В такие моменты пациента больше всего заботит его восприятие аналитика. /…/ Я бы назвал эти интерпретации центрированными на аналитике и отличал бы их от интерпретаций, центрированных на пациенте. /…/ В общем, интерпретации, центрированные на пациенте, больше относятся к передаче понимания, тогда как интерпретации, центрированные на аналитике, скорее будут давать пациенту ощущение, что его понимают» (Steiner 1993, p. 133).

Если аналитик дает обычную интерпретацию о пациенте, пациент может фактически воспринять ее совершенно другим образом. Аналитик дает ее пациенту как подарок, образовавшийся в результате усилий аналитика понять пациента, и ожидает, что пациент воспримет ее как начало инсайта. Но пациент может воспринять «интерпретацию» как возможность оценить скорее мышление аналитика в момент интерпретации, а не правильность самой интерпретации. Риск заключается в том, что партнеры идут в совершенно разных направлениях и «не слышат» друг друга, что может завести в тупик. Для одной из пациенток Стайнера:

«интерпретации, центрированные на пациенте, означали, что она ответственна за то, что происходило между нами, она чувствовала себя преследуемой и замыкалась в себе. В особенности, когда вставал вопрос об ответственности, ей иногда казалось, что я говорю с такой уверенностью в своей правоте, как будто отказываюсь рассматривать свое собственное участие в проблеме и не хочу брать ответственность на себя» (Steiner 1993, p. 144).

Заключение

Как признавал Фрейд в «Толковании сновидений», задача состоит в изучении и понимании того, что скрыто и неизвестно. Путешествие длиной в столетие началось, когда Фрейд занялся детективной работой толкования символов сновидений, имевшей несколько когнитивный характер. Сегодня мы фокусируемся на интуитивном понимании текущих переживаний двух партнеров, находящихся во взаимодействии друг с другом, и на попытках контейнировать это переживание и превратить его в знание о взаимодействии. Мы стремимся сегодня к знанию о происходящем непосредственно в текущий момент аналитической ситуации, о конфигурации проекций и интроекций, о коммуникациях и вмешательстве агрессии в аналитический сеттинг.

Примечания

Источник