Реальность громче слов. Крым после серии арестов и задержаний
Крымские татары считают преследование Джеляла политическим, говорят о новом витке репрессий. Крымская правозащитница Мумине Салиева, супруга осужденного на 16 лет лишения свободы активиста «Крымской солидарности» (объединение, помогающее крымчанам, подвергшимся преследованию по политическим или религиозным мотивам. – Прим. РС) политзаключенного Сейрана Салиева, рассказала Радио Свобода о том, какие настроения царят в Крыму после нового витка репрессий:
– Расскажите, пожалуйста, что произошло за последние дни. Мы видели волну задержаний в Крыму, что происходит сейчас?
Это новый виток репрессий, новое уголовное дело о так называемых «диверсантах», где два двоюродных брата – Асан и Азиз Ахтемовы – проходят по делу как те, кто организовали диверсию, а Джелял (Нариман Джелял – активист крымско-татарского движения в Крыму. – Прим. РС) – как пособник этой диверсии. К сожалению, сроки за это грозят огромные, до 15 лет лишения свободы… Притом что никакого фактажа нет, помимо того, что на людей оказывали морально-психологическое давление, и мы допускаем, что их били. На днях было опубликовано письмо Наримана Джеляла, где он описывает, как при очной ставке с Асаном Ахтемовым он посмотрел на него и спросил: «Тебя били?» – и тот утвердительно кивнул головой. Это формальное, снова политически мотивированное уголовное дело, потому что все, кто знают этих людей, характеризуют их исключительно с положительной стороны, и в частности, Наримана Джеляла. Это новая история страха и новая история абсурда.
– Однозначно. Я считаю, что это уголовное дело сфабриковано исключительно по политическим мотивам. Потому что Меджлис – это представительный орган крымских татар, он с 2016 года запрещен на территории Российской Федерации и в Крыму его признали де-факто экстремистской организацией. Но вот притянуть Наримана за это невозможно, потому что никаких предпосылок для этого не было. Нариман всегда достаточно дипломатично высказывался, подбирал слова. И вот «Крымская платформа», конечно, в некоторой степени, возможно, стала такой отправной точкой. Ведь в России еще до старта «Крымской платформы» заявляли о возможных преследованиях участников саммита. Наримана арестовали за его взгляды, за то, что он на протяжении многих лет, имея возможность выехать, не покинул Крым. Он был здесь, с нами. Многие крымские татары в социальных сетях проводили параллели с 1930-ми годами, когда проводилась чистка интеллигенции, крымско-татарской аристократии. Аналогичные процессы происходят и сегодня.
По словам адвоката Николая Полозова, у него пока немного информации о том, на основании каких фактов Джеляла и братьев Ахметовых подозревают в повреждении газопровода.
– Представитель МИД Мария Захарова уже даже обвинила США и Евросоюз в том, что они знали о готовящейся диверсии, если не были соучастниками. Но, откровенно говоря, совершенно непонятно, что же все-таки произошло? То пишут о взрыве на газопроводе, то пишут о том, что газопровод был поврежден, то что диверсия была предотвращена. Вам известно, что произошло? Каковы реальные события, касающиеся обвинений в адрес вашего подзащитного?
– Вы уже заявили, что Нариман Джелял и его соратники преследуются по политическим мотивам. Могли бы вы подробнее рассказать, что вы имеете в виду?
– Не секрет, что Нариман Джелялов – это известная общественная, политическая фигура, один из лидеров крымских татар, один из тех лидеров, которые не были выдворены за пределы Крыма, которые оставались после начала и продолжения оккупации. На протяжении семи лет он находился в Крыму. И, на мой взгляд, последней каплей, которая переполнила чашу терпения российских властей, стало его участие в международном саммите «Крымская платформа», на который у российских властей была буквально истерическая реакция. Я думаю, что после его поездки в Киев уже было принято окончательное решение о том, что этого человека нужно закрывать. Это и послужило триггером для возбуждения этого уголовного дела.
– Сразу после задержания Наримана Джеляла было много сообщений со ссылкой на его адвокатов, насколько я понимаю, это еще были не вы, о том, что он подвергался пыткам. Есть ли у вас подтверждения этой информации?
– Вы передали в прессу записки Наримана Джеляла, это фактически дневники первых дней заключения. Он пишет о том, что не питает иллюзий по поводу своей судьбы. В каком психологическом состоянии он сейчас находится?
– На тот момент, когда я его увидел, а с момента его задержания прошло на тот момент уже более двух суток, он пришел в себя. Он уже был в удовлетворительном физическом состоянии и в нормальном психологическом состоянии. Но в первые моменты, в первые часы, в первые сутки, конечно же, он был очень сильно психологически подавлен, поскольку в отношении него применялись недозволительные методы.
– Он по-прежнему отказывается признавать свою вину?
– Абсолютно! Он полностью отказывается признавать свою вину и, конечно же, заявляет о том, что его преследование обусловлено исключительно политическими мотивами, – говорит адвокат Полозов.
Правозащитница Мумине Салиева считает дело о так называемой диверсии политическим, она обращает внимание на тот факт, что в Крыму с каждым днем увеличивается число политзаключенных, а без отцов уже остались более двух сотен детей. Салиева несколько лет назад, когда аресты после не признанной мировым сообществом аннексии Крыма Россией только начинались, организовала неправительственную организацию «Крымское детство», которая занимается помощью детям крымских политзаключенных.
– Сколько в общей сложности крымских татар в Крыму сейчас преследуют российские власти? Вы неоднократно писали, что в Крыму растет более 200 детей политзаключенных, оставшихся из-за преследований на долгое время без отцов.
– За последние несколько месяцев, действительно, в Крыму происходит что-то страшное. Мы от череды этих событий не можем прийти в себя. Все происходит так быстро, что мы не успеваем переключаться от одних процессов на другие процессы. В июле в Крыму не осталось ни одного крымского татарина, обвиняемого по политическим делам: двух последних этапировали в Ростов-на-Дону. Я тогда думала как раз, что в симферопольском СИЗО освободили места. 16 августа в Ростове-на-Дону вынесли очередной приговор четверым крымским татарам со сроками лишения свободы до 18 лет. 17 августа, то есть буквально на следующий день после этих приговоров, произошла волна обысков в Крыму, были арестованы еще пятеро крымских татар в рамках уголовного дела по статье 205.5, «Хизб ут-Тахрир» (эта панисламская политическая организация запрещена в России, хотя свободно действует в странах Европейского союза и в Украине. – Прим. РС). И вот сейчас опять очередная волна обысков, которые продолжаются до сих пор: 8 сентября поступила информация о том, что прошел обыск в доме бывшего члена Меджлиса крымско-татарского народа Эльдара Менситова, об обыске в съемной квартире арестованного Асана Ахтемова. В этой квартире никого нет, это была съемная квартира, и после того, как Асану была вынесена мера пресечения, его жена съехала с этой квартиры. Вот такая бесконечная череда.
«Кошмарное ужесточение сроков». Почему преследуют мусульман в России
До последних обысков и арестов число украинских политзаключенных в Крыму было 115, из них 80 человек – по делам «Хизб ут-Тахрир», двоим из них назначили домашний арест по той же статье. С учетом последних пяти арестованных 17 августа получается 85 человек. Это только крымские татары. Детей, которые растут без отцов, чьи отцы сидят по политически мотивированным делам, с учетом нового уголовного дела, уже 202 ребенка.
– Складывается ощущение, что могут прийти за каждым. Особенно учитывая ту ситуацию, которую вы описали.
– Я вам скажу откровенно. Я стараюсь всегда находиться в обществе, чтобы понимать, какие у крымских татар настроения, какие чувства. И вот все эти дни люди находятся, с одной стороны, в состоянии оцепенения, а с другой стороны, осознание того, что не обязательно быть религиозным, не обязательно быть ярким и публичным, чтобы к тебе пришли ранним утром и арестовали. Достаточно быть просто крымским татарином. Эту обеспокоенность можно видеть и в социальных сетях. Ощущение угрозы становится в народе все более явным. Я вспоминаю 2014 год. Тогда были совершенно другие чувства и уровень осознания происходящего. Тогда еще никто не понимал, что происходит. Потом, когда начались первые аресты, люди думали, что, может быть, раз арестовали, значит, есть за что, или арестовывают за веру. Но впоследствии политическая сознательность стала расти, ведь люди становились участниками репрессий невольно, практически в каждый третий дом эти репрессии заходили. Кого ни спроси, люди говорят: «Моего друга арестовали», «Моего дальнего родственника арестовали». Это связано с тем, что у нас в народе очень крепкие горизонтальные связи. Мы маленький народ, моноэтническая маленькая группа. Люди иногда шутят, что если спрашивать у крымских татар, кто твои предки или откуда ты, то обязательно можно стать родственником. И поэтому есть очень глубокое осознание того, что сегодня в группе риска находятся не только активисты, что репрессии происходят не только по религиозному признаку, а еще и по этническому, по национальному. Мне кажется, что за последние семь лет это стало очевидным, это стало ударом для каждого крымского татарина. Люди начинают между собой обсуждать, как быть, что делать. Люди готовы защищать друг друга. И это действительно вдохновляет, что люди не вгоняют себя еще глубже в полуостров страха, а озадачены тем, что молчать – это неправильно, что нужно защищать друг друга, нужно говорить, нужно писать, и это тоже очень заметно сегодня.
– Связывают ли крымские татары каким-то образом свою судьбу с «Крымской платформой»? Или это параллельная реальность, которая не касается жизни людей в Крыму?
– Лично я была как раз в это время в Киеве, но на «Крымской платформе» не присутствовала, но я отслеживала, как происходило открытие «Крымской платформы», что обсуждалось, какие делегации были и так далее. Коллеги-правозащитники говорят, что сама организация «Крымской платформы» – это яркая вспышка. Потому что впервые за годы независимости Украина не реагирует на события, как это было раньше, а выступает в роли инициатора чего-то нового. Во время локдауна тема Крыма, к сожалению, ушла в тень, а «Крымская платформа» вернула этой теме значение. Но мы неоднократно с коллегами из Крыма проговаривали, как важно, чтобы «Крымская платформа» не существовала как единица, которая не имеет связи с Крымом. Для нас важно, чтобы работа и результаты «Крымской платформы» отражались на жизни крымских татар в Крыму. Сейчас очень сложно оценивать, как эта инициатива будет функционировать дальше, будет ли практическая отдача. Поживем – увидим, сейчас об этом очень сложно говорить. И многие в Крыму так и оценивают «Крымскую платформу» – наша реакция будет тогда, когда будут какие-то результаты, что-то ощутимое, а сейчас рано комментировать и анализировать.
– Крымские татары ожидают, что Украина может помочь в сложившейся ситуации, особенно в связи с арестами, которые постоянно происходят в Крыму? Или возможностей никаких для этого нет?
– Ваш муж тоже находится в заключении (Сейран Салиев признан политзаключенным, он осужден на 16 лет лишения свободы по четырем статьям, две из них связаны с подозрениями в терроризме, а еще одна – с якобы попыткой совершить насильственный захват власти. – Прим. РС). Расскажите, как вы переживаете эту ситуацию, как справляетесь с ней? Какие новости есть? Есть ли возможность досрочного освобождения?
– 16 сентября 2020 года мы с ним виделись последний раз, на приговоре, когда ему был вынесен вердикт – 16 лет колонии строгого режима. В силу карантинных и ограничительных мер никакие свидания за этот год нам не были разрешены. Первые семь месяцев, с сентября прошлого года, супруг содержался в одиночной спецкамере, под круглосуточным видеонаблюдением, один, в изоляции. Он писал заявления с просьбой разрешить телефонный звонок, на который имеют право заключенные два раза в месяц по 15 минут. На все заявления не было абсолютно никакой реакции от начальства СИЗО. Только через семь месяцев бесконечных ходатайств, заявлений все-таки он нам стал звонить. Не так часто, как хотелось бы, но один раз в месяц он звонит. Это 15 минут, которые надо распределить между мной, четырьмя детьми и матерью мужа. Об этом звонке заранее никто не уведомляет, то есть, если я буду занята или не услышу звонка, соответственно, звонок пролетает, и ты уже не имеешь возможности снова наладить связь. Я очень переживала за него, как он будет в изоляции… Он сам и рассказывал, и передавал письма через адвоката, что это действительно очень страшно. Когда ты имеешь очень прочные устойчивые связи с обществом, нахождение в полной изоляции – это огромная разница. Изоляция, как он говорит, – это страшная вещь, морально очень сложно, и он буквально выживал там. Но при этом очень много писал, написал эссе, написал брошюру. Я пока не успеваю это все оцифровать, но думаю, что в скором времени это все мы сможем показать. Он очень много рисовал, и этим спасал себя.
Через несколько дней будет год, как был вынесен приговор, апелляционного заседания до сих пор нет. По предыдущим уголовным кейсам «Хизб ут-Тахрир» мы знаем, что это действительно затяжной процесс, потому что после вынесения приговора максимум через полгода выносилось апелляционное решение. Уже год прошел с момента приговора, а до сих пор не известно, когда же состоится апелляционный суд. Мы не питаем никаких иллюзий, не связываем никаких надежд с апелляционным судом, потому что мы понимаем, что вынесенный приговор будет подтвержден, и заключенных просто увезут в колонии. Преимущественно это колонии Башкортостана, это 2,5 тысячи километров от Крыма. Мы должны пройти этот этап, потому что для того, чтобы подать уголовный кейс в Европейский суд по правам человека, нужно пройти все необходимые инстанции. Конечно же, каждую волну обысков, арестов ребята очень болезненно воспринимают, все политзаключенные. Они уже знают, что это такое, и они неоднократно говорили, что «такого мы не пожелаем никому – попасть в эти стены». Очень болезненно они это воспринимают, очень переживают, конечно, за ситуацию, связанную с крымско-татарским народом.
– А за что его посадили в одиночную камеру? Ведь это же одна из форм пыток.
Я проживаю в районе, где на каждой улице есть семья политзаключенных. Их женам я часто говорю: «Я живу всеми вашими жизнями». Потому что это бесконечно, каждый день какие-то проблемы среди детей политзаключенных… среди них есть дети-инвалиды, у матерей политзаключенных большие проблемы со здоровьем. Мы уже похоронили 17 родителей, которые так и не дождались своих детей. И когда муж, бывает, звонит, говорит: «Как ты? Как у тебя дела?» – я говорю: «Все нормально. Я даже иногда забываю, что ты у меня в тюрьме». Действительно, забываю, потому что все эти судьбы, все эти жизни просто наслаиваются на меня, и может быть, в этом есть и положительная сторона. Потому что в таком режиме мне просто некогда опускать руки, и у меня нет на это права. И это тоже, наверное, держит меня в тонусе.
Полицейские по ошибке ворвались в дом к адвокату, избили его и украли 20 тысяч долларов
Почти три часа ушло у силовиков на то, чтобы понять, что адрес не тот (на самом деле им нужно было в соседний дом). За это время полицейские перевернули все вверх дном, а после их ухода хозяин заявил о побоях и исчезновении 20 тысяч долларов.
Эту досадную ошибку силовики допустили еще летом 2020 года, а известно о ней стало сейчас — из появившегося в реестре решения суда, согласно которому хозяин разгромленного дома отсудил у государства миллион гривен компенсации.
«ФАКТЫ» разыскали мужчину и узнали подробности этой обескураживающей истории.
«В протоколе так и написано: «Обыск прекращен в связи с тем, что сотрудники… ошиблись адресом»
Александру Пришедько 39 лет, он адвокат. Когда рано утром 26 июня кто-то начал громить его дом, Александр решил, что это ограбление.
— Вас называли по имени?
— Нет. Они вообще не называли никаких имен и на все мои вопросы отвечали, что я должен лежать и не двигаться. Я сам назвал им свою фамилию, спрашивал, нет ли здесь какой-то ошибки. У меня никогда не было проблем с правоохранительными органами, и все, что происходило, казалось каким-то абсурдом. Через 45 минут мне, наконец, разрешили встать с холодного пола и прикрыться. «Скоро приедет следователь с постановлением и будем проводить обыск», — заявили полицейские. «Обыск на основании чего?» — спрашиваю. «Решения суда», — ответили полицейские. «А то, что вы здесь делали последние 45 минут, это был не обыск? — говорю. — Вы все перевернули!» На что мне было заявлено: приедет следователь и все объяснит.
Я сказал, что как адвокат имею право требовать, чтобы при обыске в моем доме присутствовали представители областной коллегии адвокатов. И что, инициируя такой обыск, сотрудники полиции обязаны были сами уведомить об этом коллегию, чего никто не сделал. Мне по-хамски ответили, что «им это до одного места». Я продолжал настаивать и по-прежнему не понимал, что происходит.
Ответ на этот вопрос Александр получил только через полтора часа — когда ему наконец-то показали определение суда о проведении обыска.
— Посмотрев документ, понял, что он касался не меня, а моего соседа, — продолжает Александр. — Я живу в доме № 7, а в постановлении четко написано, что обыск должен был проводиться в доме № 9! Там и фамилия была не моя, а соседа. Я сказал об этом сотрудникам полиции. Но те не отреагировали. «Проверьте адрес, — говорю. — Вам в соседний дом!» Показал им электронную выписку из реестра имущественных прав, где указано, что дом, в который они ворвались, принадлежит моей жене, а не человеку, у которого они должны были проводить обыск.
— Как на это отреагировали сотрудники полиции?
— Они заявили, что… их это не убеждает, так как я показал им не оригинал права собственности на дом, а только выписку из реестра. Хотя информация в реестре общедоступная и они сами могли бы это проверить. Да и, если так разбираться, проверять им нужно было не мое право собственности на дом, а google-карты — этого было бы достаточно, чтобы понять, что они попали не в тот дом. Но нет, они стали требовать от меня оригинал документа. Я сказал, что оригиналы не здесь и нужно время, чтобы я позвонил своему помощнику и тот их привез. Тогда полицейские заявили, что «в таком случае они начинают обыск». И это при том, что уже всем было понятно: произошла ошибка. Приехали и представители областной коллегии адвокатов, которые, разумеется, возражали против этого абсолютно незаконного обыска. Но это никого не волновало.
Если первые несколько часов силовики вместе с полицейскими просто громили мой дом, то теперь они начали проводить обыск «под протокол». Обыск, который, согласно определению суда, не касался ни меня, ни моего дома! Они успели обыскать две комнаты, когда мой помощник привез оригиналы документов. Увидев эти документы, сотрудники полиции стали между собой совещаться (или делать вид, что совещаются). Позвонили руководству, после чего обыск прекратили, закрыв протокол. В протоколе, кстати, так и написано: «Обыск прекращен в связи с тем, что сотрудники… ошиблись адресом».
«Уходя, вместо извинений полицейские сказали: «Сильно жирно вы тут живете. Ничего страшного, с вас не убудет»
— Потом я узнал, что, оказывается, в то время, как полицейские упорно отказывались признать ошибку и уйти из моего дома, в доме соседа уже проводили обыск другие сотрудники, — рассказывает Александр. — Но полицейские зачем-то продолжали этот спектакль, требуя у меня оригиналы права собственности.
В доме, как я уже говорил, все перевернули вверх дном. Зайдя во двор, они первым делом разбили дорогостоящую камеру видеонаблюдения. Выломали двери, разбили кувалдой электронный привод стоимостью 25 тысяч гривен, разбили окна. А уходя, вместо извинений сказали: «Сильно жирно вы тут живете. Ничего страшного, с вас не убудет».
Позже Александр обнаружил, что после обыска у него пропали 20 тысяч долларов.
— Деньги были в гардеробной, где тоже орудовали полицейские, — это видно на записях установленных в доме камер видеонаблюдения, — объясняет Александр. — Обнаружив, что деньги исчезли, я тут же вызвал полицию, подал заявление о краже. Еще одно мое заявление касалось нанесения мне телесных повреждений. После визита силовиков у меня были гематомы по всему телу и сотрясение мозга (я обращался в больницу, и побои зафиксированы). Но по моим заявлениям даже не зарегистрировали уголовные производства. Потом я все же этого добился, однако эти производства так и остаются «фактовыми» — до сих пор никому не объявлено о подозрении, и люди, которые громили мой дом, как это абсурдно ни звучит, следствием не установлены.
Более того, меня даже не допросили как потерпевшего. Один раз мне позвонил участковый со странным вопросом: «Ну что там у вас? Вы „порешали“ свои вопросы?» «В каком смысле „порешали“? — говорю. — Может, вы, наконец, хотите меня опросить? Давайте я приеду». Но участковый сказал, что не нужно никуда приезжать. А когда я набрал его через несколько дней, то заявил, что моим делом уже не занимается, и кому передали производство, он якобы не знает. Вот и все расследование.
Одновременно я подавал заявление в Главное управление МВД в Днепропетровской области с просьбой провести служебное расследование и установить сотрудников, которые ворвались в мой дом. Это же совсем несложно — выяснить, какая оперативная группа выезжала на обыск. Мое заявление проигнорировали, и служебное расследование даже никто не инициировал (что подтвердилось в ходе судебного разбирательства). Я обращался и в областную, и в Генеральную прокуратуры, но тоже безрезультатно. Когда понял, что от правоохранительных органов ничего не добьюсь, решил обратиться в суд.
Со стороны ответчика на судебные заседания приходил юрист Днепропетровского областного управления МВД. В решении суда сказано, что представитель МВД «признал факт проведения обыска у Александра Пришедько» и при этом «оснований для проведения обыска по этому адресу не привел». Однако против иска Александра представитель МВД возражал, мотивируя это тем, что полицейские хоть и ошиблись, но их действия не были признаны незаконными судом, а значит, дескать, и на компенсацию Александр претендовать не может. Также представитель МВД заявлял, что «Александр не предоставил достаточно доказательств причинения ему моральных и физических страданий».
— То есть гематомы, сотрясение мозга и уничтоженное имущество — это, по мнению юриста МВД, еще не повод для моральных страданий и возмещения ущерба, — говорит Александр. — Кстати, проблемы со здоровьем после сотрясения у меня остаются до сих пор. Меня мучают головные боли, и томография показала, что есть определенные проблемы.
— Из документов, которые фигурировали в ходе судебного разбирательства, предельно ясно, что обыск у Александра был от начала до конца незаконным, ведь и уголовное производство, и определение суда касались исключительно его соседа, — прокомментировала «ФАКТАМ» ситуацию адвокат Александра Пришедько Наталья Гетьман. — Сотрудники полиции в результате сами написали в протоколе, что обыск прекращен в связи с тем, что они ошиблись адресом. Складывалось впечатление, что приходившему на суд представителю МВД самому было стыдно за произошедшее. Представитель Госказначейства на суд не приходил. Сотрудники полиции, на присутствии которых мы настаивали, тоже ни разу не явились — был только юрист из главного управления.
Суд постановил выплатить Александру Пришедько миллион гривен в качестве моральной компенсации. Однако адвокат намерен подавать апелляцию — в надежде, что апелляционный суд учтет и материальный ущерб.
— Разбиты дорогостоящая техника и окна, выбиты двери. Это тоже стоит немалых денег, — говорит Александр. — Кстати, насколько мне известно, у соседа в доме тоже первым делом разбили камеру на входе, после чего разгромили все, что могли. Возникает вопрос: зачем сразу уничтожать камеры? Не иначе как для того, чтобы человек, у которого проводят обыск, потом не имел подтверждения каких-либо незаконных действий полицейских.
Эту от начала до конца странную ситуацию «ФАКТЫ» попросили прокомментировать представителей Главного управления МВД в Днепропетровской области, отправив туда официальный запрос. В частности, мы попросили объяснить, как могла произойти такая «ошибка», почему, когда Александр сообщил, что силовики ошиблись адресом, те не прекратили незаконный обыск, и почему до сих пор (спустя восемь месяцев) по поводу случившегося в ведомстве не провели служебную проверку и не установили сотрудников, которые так «ошиблись». На момент сдачи номера в печать ответ мы не получили, но все еще надеемся, что наш запрос не останется без внимания.
